Наука и разум, вера и мораль
Борьба за новое присутствие разума веры, как мне кажется, это неотложная миссия Церкви в нашем столетии (Ратцінґер Йозеф. 2021.)
Рациональные, ирраціональные, мнимые и неявные знання
Познание мира человеком является познанием истин, руководствуясь которыми человек улучшает условия своего существования и приближается к совершенству в соответствии с замыслом Божьим. Осуществление этой цели будет столь успешным, насколько наши знания соответствуют истине, и степень этого соответствия является оценкой наших знаний. Понятно, что всегда какая-то часть наших знаний действительности не отвечает. И эта часть с течением времени уменьшается, а в процессе своего развития человечество приобретает все больше знаний, соответствующих действительности. Таким образом, к ранее усвоенным человечеством знаниям все время добавляются новые. Принципиально новые знания могут возникать как «озарение» одновременно в головах нескольких людей или даже в голове одного человека, при том, что существует такое понятие как «созревание открытий». Время их созревания наступает тогда, когда люди в них уже нуждаются и становятся готовыми к их восприятию. В соответствии с тем, в какой сфере деятельности озарение проявляется, зависит, насколько быстро новая идея будет воспринята.
Исторически с самого начала человек узнавал мир через собственные ощущения, в которых не мог сомневаться, и через твердую веру в них закладывал основу своих первоначальных знаний. Задумываясь дальше над процессом познания, можно прийти к выводу, что нераздельность веры и знания оказалась незыблемым психологическим качеством человека в процессе дальнейшего развития. Кажется, что познание истины вообще было бы невозможно, если бы человек не верил в свои знания, но оно было бы также невозможно, если бы человек иногда не терял в них свою веру. Однако вера, как состояние человеческой психики, может подвергаться шатаниям под влиянием фактов внутреннего и внешнего существования, особенно у критически мыслящих людей. По этой причине познание мира невозможно себе представить без веры человека в твердую истину определенных знаний, но среди них есть такие, которые не могут быть приобретены в процессе самого познания. Эти знания или идеи называются врожденными и к ним относятся аксиомы математики, положения логики, нравственные ценности и т.д. Они свойственны человеку с рождения, но проявляются с началом чувственного познания мира и развиваются дальше с течением времени. Очевидно, врожденные знания современного человека существенно отличаются от знаний его далеких предков, поэтому можно предполагать, что они наследуются от родителей обогащенные их собственным жизненным опытом.
Первоначально врожденные знания существуют в форме предположений и требуют проверки эмпирическим методом. В процессе такой проверки человек может осознать, что его предположения не подтверждаются и тогда врожденные знания превращаются в мнимые, в то время как подтвержденные переходят в разряд рациональных. И мнимые, и рациональные знания постоянно обогащаются в процессе познания и жизнедеятельности и при этом мнимые идеи могут являться питанием для формирования рациональных идей. Рациональная, научная мысль развивалась путем построения гипотез, которые решали возникающие перед человеком проблемы и существовали определенное время, заменяясь новыми только тогда, когда какие-то проблемы не могли быть решены предыдущей гипотезой. При этом новая гипотеза должна была по крайней мере так же хорошо решать проблемы, как и старая, и, кроме того, должна была выводить предсказания, которые не могла обеспечить предыдущая (Popper Karl. 1988, 35). Так благодаря подобному рациональному мышлению развились такие науки как математика, астрономия, агрономия, география, а из предположений, не подвергавшихся проверке практикой – мифология, разнообразные верования и магия, то есть знания мнимые. Правда, человек, особенно на рассвете своего развития, не разделял рациональные и мнимые знания, поэтому магия может использовать рациональные методы, элемент фантазии всегда присутствует и в рациональных науках, даже в такой точной, как математика – Пифагор и его ученики, например, считали, что отдельные числа имеют свои особые магические свойства. Эта привычка дополнять собственной фантазией нехватка знаний у человека осталась до сих пор. В этом, наверное, есть какая-то польза, но было бы хорошо, если бы человек четко отдавал себе отчет, где у него кончаются рациональные знания и где начинаются фантазии.
На границе между рациональными и мнимыми знаниями есть знания неявные, к которым люди приходят особым путем и которые не могут быть переданы другим только средствами языка. Реально эти знания отражаются в навыках, внутренней культуре человека. Например, это может быть умение плавать, хорошо стрелять из лука, что достигаемого практикой, тренировкой. Объем неявных знаний постоянно увеличивается вместе с усложнением образов жизни.
Наука и мораль
Поскольку объем знаний растет несравненно более быстрым темпом, чем тот, которым идет духовное развитие человечества, Бокль заключил, что последний определяется главным образом развитием разума (Бокль Г.Т. 1863, Ч.1, 134 – 135).Такой взгляд был вполне в духе 19-го века, соответствуя философскому учению позитивизма, когда многим казалось, что проблемы как индивидов, так и обществ можно было бы решить, если бы только силам разума и добродетели посчастливилось преодолеть необразованность и злость (Берлін Ісая 1994, 64). В двадцатом веке ученые стали не только более скептическими, но и по достоинству оценили необходимость структуризации мнений. Говоря о нравственном развитии, Бокль не разделял развитие нравственности человека от развития нравственных норм, а к умственному развитию относит только накопление знаний человечеством и усвоение их отдельным человеком, хотя нужно было иметь в виду и развитие мышления (усвоение законов логики, методов исследований и т.п.) и возможное развитие умственных способностей человека.
Все изложенное выше – это чисто гипотетические соображения, потому что у нас нет надежного метода для создания более-менее точного представления о начале духовного развития человека. Определенный материал дают исследования архаических племен Южной Америки, Австралии, Океании, которые в силу разных причин по словам Леви-Строса "развивались так медленно, что сохранили до сих пор лучшую часть их первоначальной свежести, или же наоборот, их эволюционный, преждевременно прерванный цикл оставил их в совершенной инертности (Леві-Строс. 1997, 99). Но первобытные народы, которые еще существовуют или недавно существовали на Земле, уже стоят на достаточно высоком уровне развития и имеют четкую организацию своих обществ и устоявшиеся магические верования. Каким путём они к этому пришли, представить можно только с определенной вероятностью. Выше мы говорили о предположениях, на основании которых развились первоначальные верования. Такая гипотеза может быть подтверждена следующим фактом:
В диалекте винта в Калифорнии есть пять глагольных способов, соответствующих знанию, приобретенному благодаря зрению, осязанию, путем логического вывода, рассуждению и слухам. Все пять способов составляют категорию знания, противопоставляемую категории предположения, которая выражается иначе: (там же, 169).
Конечно, необязательно, чтобы во всех первоначальных языках было пять подобных способов, но само противопоставление выдумок рациональным знанием может быть общей психологической чертой большинства первобытных народов. На определенном психологическом эффекте, проявляющемся в том, что человек верит своим собственным выдумкам, возникли и первоначальные верования. Даже в наше время мы можем наблюдать это явление, особенно среди малообразованных людей. Леви-Строс приводит примеры из жизни туземцев, которые убедительно демонстрируют, что в определенных случаях человек может поверить даже собственному сознательному вранью, если ему поверят другие (там же, 159-168). Путем фантазий человек строит себе картину окружающего мира и в соответствии с ней формирует рамки своего поведения. И если даже эта картина фальшива, она выполняет определенные психологические функции. Картина не может быть совсем фальшивой или полностью правдивой, но достаточной для обеспечения человеческой жизни (Fromm Erich. 1986, 133).
К тому же есть мышление, отличное от европейского. "А для жителей Востока, которые не слишком озабочены тонкостями критического духа, искренность перед собой весит не так уж много… Человеку Востока без дела фактическая истина" – так пишет Реннан, и его обобщения хоть и далеко идущие, но не безосновательные (Реннан Ернест. 1991, 105). По сути, у европейцев мышление отличается наибольшей рациональностью. В частности, это достаточно ясно проявляется в такой древней области общественных отношений как право. Несмотря на то, что в Азии сборники законов появились гораздо раньше, чем в античной Европе (например, кодекс Хаммурапи был зафиксирован в начале второго тысячелетия до Р.Х.), рациональная теория права со строгими юридическими схемами была создана в Риме. Даже в музыке европейцы проявили свой рационализм. Еще Пифагор обнаружил, что высота тона струны обратно пропорциональна ее длине и обнаружил закон гармонического звучания струн разной длины с соотношением 6:4:3, что и стало в дальнейшем основой развития европейской музыки с ее хроматизмом и контрапунктом.
Таким образом, к познанию мира человек идет разными путями, и если в Европе предпочтение отдается рациональным методам, то в Азии – иррациональным. Эрих Янч образно толкует европейский способ познания как попытку запихнуть весь мир в голову и там его исследовать, а азиатский – как попытку выдвинуть голову в мир и так его (и потусторонний мир тоже!) рассматривать. Ученый считает оба пути могут обеспечивать познание мира (Jantsch Erich. 1988, 47).
Иррациональным, точнее, интуитивным путем человек пришел к пониманию существования высших сил непостижимой природы, влияние которых он испытал уже в самом начале своего развития. Как говорил еще Рене Декарт, идея Бога, которую мы имеем, имеет свою причину, и эта причина есть ничто иное как Божество (Бокль Г.Т. 1863, Ч.2, 100). Существует много способов доказывать существование Бога, но каждый из них не достаточно убедителен. Теперь каждый в признанном существовании Бога выбирает свой собственный путь – путь разума, путь веры или сложный путь синтеза первого и второго. Но первобытный человек пришел к пониманию существования божества не путем логических соображений, ибо мышление его не было развито в достаточной степени, а каким-то интуитивным способом, дополненным фантазиями, объясняющими происхождение мира и человека. Забегая вперед, предположим, что развитие религий от первоначальных верований идет ступенчато за счет "озарения" отдельных пророков, способных ощутить Божье откровение и трактовать его по мере своих знаний и интеллекта. Потребность в людях, которые могли авторитетно объяснить природные и атмосферные явления, происхождение мира и человека, существовала в каждом человеческом коллективе, поэтому кто-то из его членов должен был брать на себя роль "пророка". Не каждому из них везло поддерживать свой авторитет, но кто мог это сделать, становился лидером, определявшим нормы поведения и взаимоотношения между членами коллектива. Общественная организация первобытных народов формировалась чисто эмпирически по принципу выживания более сильного. При этом, как утверждает Леви-Строс, первобытный народ "может проявить такой дух изобретательства и постижения, значительно опережающий достижения цивилизованных народов", поэтому его нельзя считать отсталым или недоразвитым (Леви-Строс. 1997, 98). Конечно, это не означает, что общие уровни развития цивилизованного и первобытного народа можно считать хотя бы примерно в том же порядке. Человеческая цивилизация предусматривает гармоничное развитие во всех областях общественной жизни.
Разум и вера
Начинать разговор о разуме надо бы с того, как его понимали выдающиеся авторитеты, хотя бы с того, как его понимал Кант. Однако его понимание постичь сложно из-за семантических трудностей, потому что он мог придавать иной смысл словам, чем тот, чем тот, который мы можем придать им теперь. Когда он изначально пишет о вечных и неизменных законах разума без их определения, то они ему кажутся самоочевидными, а мне загадочными. Поэтому я не могу понять, что это за такой феномен «чистый разум», но я согласен с тем, что кто-то это понимает, хотя подозреваю, что это понимание у разных людей может быть разным.
По Канту исходным пунктом познания есть опыт, и опыт же познания подтверждает. Однако врожденные знания бывают могут опытом не подтверждаться, поэтому надо исходить из того, что в основе познавательной деятельности человека лежит вера, поскольку он доверяет и собственным чувствам и опыту, своим умозаключениям, а также словам авторитетов, которыми в разном возрасте человека и на разных этапах его развития могут быть родители, учителя, учителя, духовные лица. Используя понятие «веры», следует учитывать индивидуальные особенности человека. Эрих Фромм двумя основными способами ее существования считает такие жизненные функции, как владение и бытие. Оба способа сложно разделить между собой, потому что не может быть обладание без бытия, и в большинстве своем они в разной степени присутствуют у каждого человека. Сам Фромм говорит лишь о преимуществе одного из способов, и это уже одно определяет отличия в индивидуальных характерах людей. Соответственно, понимание понятия «вера» может быть разным в религиозном, политическом или личностном смысле в зависимости от того, по какому принципу – владение или бытие – оно используется. Это нужно иметь в виду.
С другой стороны, при отсутствии доверия к источнику информации или из-за противоречия уже имеющимся знаниям человек может сомневаться или вообще не воспринимать то, что для него ново или необычно. При этом необычному, новому люди обычно ищут возражения, хотя можно искать и подтверждение, объяснение, но рядовой человек этого не делает, потому что просто не верит, если источник информации ненадежен или он почему-то не нравится. Однако люди могут верить своим фантазиям, вымышленным объяснением действительности только потому, что они ей нравятся и реже на основе экстрасенсорных чувств, воображения, иногда неявных знаний, в том числе эзотерических. Наблюдение за взаимоотношениями между знанием и верой в них дают основания для следующего вывода:
Знание не заботится о том, чтобы нравиться или не нравится. Оно безжалостно. Оно не пленяет и не утешает. Это дело поэзии. Вот почему поэзия более необходима, чем знание (Франс Анатоль. 1958, 53).
Это наблюдение также относится к взаимоотношениям науки и религии. В частном письме ко мне Александр Кирилюк утверждал, что религия бывает более толерантна, чем науки. Таким, образом речь может идти о том, насколько истина способна обеспечить человеку душевный комфорт. Мы знаем, что в повседневной жизни истина не всегда полезна человеку, иногда может быть даже вредна (например, не принято говорить правду больному). Поскольку люди охотно верят в истину, которая им приятна, они могут не верить правде, которая не нравится. Так возникают знания, которые можно отнести к эзотерическим классам, которыми пользуются только избранные, посвященные, что уже само ведет к структуризации человеческого общества. Так было во все века и если пытаться любую информацию сделать общедоступной, то это может только нанести ущерб обществу и недаром в каждом государстве есть органы, оберегающие секретные данные.
Однако ясные и выразительные идеи вызывают большее доверие и не нуждаются в углублении в вопросе их истинности или ошибочности. Нужен определенный уровень мышления, чтобы понять, что же является критерием истины, в поисках которой человек должен относиться критически для любых идей не проверенных на практике или не доказанных научно. Что такого уровня достичь непросто, говорит пример Декарта, который при своем скептическом отношении к чему-либо утверждал, что именно ясная и внятная идея и является критерием истины. Углубившись в эту проблему, Дж. Вико понял, что когда человек верит в какую-то идею, это не значит, что он верит и его истинность. То есть ясная и внятная идея является лишь психологическим критерием. Идея о вращении Солнца вокруг Земли ясна и выразительна, но ошибочна.
Есть еще одна особенность веры, которая в значительной степени влияет на массовое сознание – не желая показаться глупым в глазах других, человек воспринимает даже бессмысленные взгляды, если в них верит большинство. Это явление хорошо отразил Андерсен в своей сказке «Новое платье короля». С тех пор в мире в этом плане мало что изменилось и эта человеческая особенность успешно используется политиками для пропаганды ложных и даже умышленно сфальсифицированных идей.
Таким образом, знания, основанные исключительно на вере, могут как соответствовать действительности целиком или частично, так и не соответствовать вообще. Они могут восприниматься также другими людьми и распространяться дальше, а могут и не восприниматься на веру и оставаться достоянием узкого круга людей. Из этого следует, что наши знания являются в целом гипотетическими и чтобы признать окончательно их истинность, они должны быть подтверждены на практике, экспериментально или доказаны с помощью математического аппарата, законов логики, физики, химии и т.д. Разумеется само собой, если люди не будут верить друг другу, а будут полагаться только на знания, полученные своими силами, они просто погибнут. В процессе обмена информацией люди обязательно приходят к признанию определенных людей как надежного источника информации и склонны верить такому человеку по крайней мере в большинстве случаев, даже если информация ошибочна. Если такой авторитет не может объяснить некоторые вещи, он может прибегнуть к измышлениям и этим выдумкам могут верить другие. Однако часть людей может и сомневаться, особенно когда авторитет человека ненадежен, то есть он явно ошибался в некоторых своих предыдущих суждениях.
Взаимоотношениям веры и разума посвящена энциклика папы Иоанна-Павла ІІ «Fides et ratio». Папа, говоря: «Только вера позволяет нам проникнуть в смысл тайны и сделать ее доступной интеллекту», подразумевает веру в Бога. Однако можно распространить и использовать понятие веры в более широком смысле. Другое дело, что, получая знания с помощью разума, мы должны исходить из того, что Бог является первопричиной всех вещей и явлений.
Часто мы видим, что некоторые скептики не верят даже эмпирическим и рациональным знаниям, что только подчеркивает роль веры в процессе познания действительности. Такое явление можно наблюдать и в науке. Нередко учёный просто поверит в какую-то собственную идею, а затем ищет для нее объяснения и аргументы, и строит новую теорию. В то же время другие ученые в нее не верят и поэтому ищут возражения и редко случается такое, что для новой теории ищет подтверждение кто-то другой. В результате новая теория или идея окончательно воспринимается тогда, когда ее противники либо уже умерли, либо надежно подтверждается экспериментом, а зачастую материальной выгодой. Все это наводит на мысль о бесполезности попыток убеждать людей без наглядного подтверждения какого-либо мнения. Так было всегда, потому что Платон еще сказал: «Кто себя не убедит, того никто не убедит». Имея в виду его слова, можно утверждать, что самопознание, знание человека о самом себе в большой степени определяет способность человека познать мир. Самопознание отдельного человека основывается на сравнении с другими, а познание человека в его развитии возможно только на изучении его истории, по сравнению с людьми прошлого. Отсюда следует значение писаной истории, но писаной как наиболее приближенное к реальным событиям и трактуемой наиболее объективно. Коллингвуд считал, что отвечать на вопросы о предмете, методе и ценности истории должны исключительно специалисты. Но, по мнению Коллингвуда, даже не каждый историк способен ответить на поставленные вопросы, потому что должен иметь определенный опыт в особой форме мысли и рассуждать об этом опыте. Он отмечает:
… любой опыт, приобретенный обычными образовательными путями, будет не только поверхностным, но и непременно устаревшим. Полученный таким образом опыт основывается на учебниках, всегда отражающих не то, что думают реальные живые историки ныне, а то, что они думали где-то в прошлом, когда использовали для создания своих учебников еще сырой материал (Колінгвуд Робін Дж. 1994, 61).
Указанное явление очень распространено, в частности, в исторической лингвистике, основы которой сформировались не только на сыром, но и на скупом материале, собранном языковедами за достаточно короткое время существования этой науки. Некоторые современные этногенетические теории возникли еще в те времена, когда сравнительно-историческое языкознание как наука делало только первые шаги, однако ошибочные представления прочно закрепились в научном мире, а иногда даже самые сомнительные из них используются для создания новых надуманных теорий в междисциплинарных исследованиях. В этом проявляется еще один момент, на который обращает внимание Коллингвуд:
… своеобразная иллюзия, присущая любому знанию, полученному во время учебы, – иллюзия окончательности. Когда ученик находится в status pupillari, который требует уважительного отношения к какому бы то ни было предмету, он должен верить в четкую и неизменную определенность вещей, так как учебники и учителя считают их таковыми. Но когда он выйдет из этого состояния и начнет самостоятельно изучать какой-нибудь предмет, тогда выяснится, что нет ничего раз и навсегда определенного. Тогда постепенно исчезает догматизм – неизменный признак незрелости. Ученик смотрит на так называемые факты уже новыми глазами… С другой стороны, если он оставит позади свой статус ученика и перестанет изучать этот предмет, то никогда не лишится этого догматического подхода (там же, 61)
Продолжая рассуждения на эту тему, следует отметить, что вопреки мнению Коллингвуда должны существовать раз и навсегда определенные базовые факты, являющиеся фундаментом всякого исследования. Между тем, иногда такие базовые факты оказываются фальшивыми и тогда вся надстройка на них моментально разваливается, как только находится факт истинный. Например, в истории следует четко знать, кто был носителем той или иной археологической культуры. Без такого знания дальнейшие умозаключения не будут соответствовать действительности.
Тема віри і знань дуже широка. В цілому на значення віри в процесі пізнання вливає загальна сума знань. Наприклад, обсяг сучасних знань про космологію в значній мірі зменшує віру в догму есхатології. Можна знайти й інші приклади.
Первоначально надежным проводником человека, если говорить о нем от самого его появления на Земле, были инстинкты, руководившие его поведением подобно тому, как они руководят поведением животных. Духовное развитие человека в процессе инстинктивной борьбы за существование и сохранение потомства начинается в нем с развитием внутренней потребности познания, которое вначале проявлялось в поисках стереотипов адекватного поведения в различных условиях, новых средств поддержания жизни и здоровья – продуктов питания, способов сохранения тепла, лечения ран и болезней и т.д. Задолго до Бэкона люди поняли истину "знание – это сила". Даже половое влечение включает в себя желание взаимного познания мужчины и женщины. Процесс познания начинается со созерцания окружающего мира и восприятия его через ощущения, которые инициируют в человеке процесс мышления. Не углубляясь в тонкости гносеологии, которая в целом сводится к двум теориям – эмпиризму и рационализму, согласимся, что познание представляет собой сложный процесс, в котором принимают участие органы чувств и разум человека. В результате познания появились и первые формы человеческого общества, с развитием которых нужно увязывать и духовное развитие человека. Еще до того, как человек стал применять язык как средство передачи информации в обществе, он начал учиться, умышленно следуя поведению своих близких, будь то родители или наиболее успешные охотники и т.д. Впрочем, и речь развивается как подражание звукам одного человека другому. Первые согласные звуки, усвоенные ребенком (в первую очередь губные), образуются естественным образом (Stetsyuk Valentyn. 2019). В дальнейшем он следует звукам взрослых. Однако подражание свойственно не только детям. Французский социолог Габриэль Тард (1843 – 1904) даже считал, что вся общественная жизнь во многом основывается на инстинкте подражания людей друг другу и этому есть многочисленные свидетельства в повседневной жизни (Tarde Gabriel. 1903). Подражание присуще и животным, поэтому можно полагать, что оно является одним из инстинктов в животном мире. В условиях становления речи подражание обеспечивает коммуникативные свойства речи, то есть взаимопонимание между людьми благодаря непроизвольной стандартизации звуковых сигналов. Тесно связанный с природой, первобытный человек подражал не только себе подобным, но и зверям.
Но и после усвоения человеком языка хороший образец всегда положительно влияет на наблюдательного человека. Именно наблюдение над природой и поведением других людей может вызвать целую серию ассоциаций, которые могут привести к изобретению удобных инструментов, эффективных орудий или оружия, если человек видит не только глазами, но и разумом, но для этого у него должны быть заложены потенциальные возможности в форме мозга. Мир, созданный Богом, держится на определенных непоколебимых законах, поэтому, когда ход мыслей принимает во внимание эти законы, выводы соответствуют действительности. Проверенная на практике справедливость выводов не только укрепляет доверие человека к собственному разуму, но и приучает к логическому мышлению в рамках определенных закономерностей. Те из людей, которые следуют этим закономерностям, имеют успех, долгую и здоровую жизнь. Те же, кто ими пренебрегают, действуют под влиянием фальшивых представлений, успеха не имеют и не могут подражать другим. Таким образом, сложный процесс мышления человека развивается в обществе под влиянием различных факторов в процессе борьбы за существование, но категорийно оно базируется на двух основных феноменах – вере и разуму. В данном случае под умом подразумевается способность человека приобретать знания рациональным, а не метафизическим способом.
Когда мы говорим о рациональных знаниях, то предполагается, что существует истина в самом общем понимании слова. Понятно, что всю истину человек узнать не сможет. Какую-то ее часть она постигает собственным разумом, эта часть знаний рациональна по определению, часть воспринимается от авторитета на веру и часть истины остается неопознанной. Так оно независимо от того, можно узнать всю истину или нет. Наличие феноменов разума и веры, а также непознанной истины дает далеко идущие последствия, поэтому неудивительно, что пророки и мыслители издавна придавали большое значение соотношению веры и разума в познании истины: «Если не поверите, то не устоите» (Іс.7:9). Святой Августин (354-430) тоже серьезно рассматривал эту проблему и, придя к выводу о первостепенном значении веры в отношении авторитета, выдвинул синтезированную презумпцию "верую, чтобы понимать" (Грицанов А.А. 2002, 12). Однако не всегда авторитеты могли донести свои знания в общество или в собственных интересах или в интересах общества (иногда ошибочно понятых), держали свои знания в тайне, и эзотерические знания с привилегированным доступом всегда сопровождали развитие человеческого общества. Есть основания предполагать, что определенная эзотерическая доктрина распространялась и в среде философов на протяжении веков.
Сомнение порождало у человека собственное мнение, но в большинстве своем человек склонен верить фантазиям, если они дают надежду на улучшение условий жизни или даже на беззаботное существование в будущем. Жизнь первобытного человека проходила в нищете и страхе перед смертью, силами природы и другими людьми, это создавало в его душе дискомфорт, неуверенность в себе и он пытался преодолеть такое состояние души, ища средство, с помощью которого это можно было эффективно сделать. Таким средством стала вера в собственные знания и это средство оказалось настолько эффективным, что вера сопровождала человека на протяжении его существования вплоть до наших дней, поскольку страх и неуверенность сопровождали его всегда. Шпенглер писал “Die Weltangst ist sicherlich das Schöpferste aller Urgefühle” (Spengler Oswald 1920, 116). Эту формулировку немецкого философа можно перевести лишь приблизительно: Страх перед миром есть древнее чувство, наверняка имеющее наибольший творческий потенциал. Далее Шпенглер продолжал: “Благоговейный страх прежде всего от него (человека – В.С.) независимым, перед законами и законностью, чужими силами в мире, является первоисточником всех и каждой из элементарных форм духовного развития” (там же, 117).
Таким образом, помимо инстинкта сохранения жизни движителем познания может быть также страх, при чем именно страх пробуждает в человеке веру, а сами знания могут вызвать у человека страх. Человек может верить во что-либо, если это помогает ему преодолеть страх и неуверенность. Она может верить в бога и загробную жизнь, но может верить, что бога нет и нет наказания за грехи, ибо это тоже может помогать ей достичь большего или меньшего душевного комфорта. Человек может верить в вещи, которые и приносят ему практическую пользу в повседневной жизни, и в светлое будущее для себя или хотя бы для своих детей – в коммунизм или в другую утопию; она может верить явной бессмыслице и преодолеть такую веру тяжело, потому что человек чувствует, что когда он теряет веру, ему становится на душе плохо. При этом проявляется странный феномен веры – не важно во что верить, нужно просто верить. Существование различных философских школ, доктрины которых использовались в практической жизни, а также успешное существование разных религий подтверждают наличие такого феномена.
Тем не менее, более сильные духом иногда все же подвергаются сомнениям, особенно если они уже имели возможность убедиться в том, что некоторые явления окружающего мира могут быть объяснены с помощью разума. Такие люди начинают доверять разуму больше, чем другие, но вера все равно остается для них убежищем во времени неуверенности или страха. При этом хотя вера в рациональные знания, полученные собственным разумом, сильнее, чем вера авторитетам, есть такая форма истины, которую человек разумом понять не может, но она может понять, когда ему остается просто верить, чтобы не усложнять себе жизнь. Вера в процессе познания обеспечивает тот эффект, который подобен эффекту плацебо в медицине, когда болезнь лечится веществом, не обладающим лекарственными свойствами. В науке роль плацебо выполняют ошибочные теории, в которые люди верят, пока они не вызывают сомнения.
Таким образом, вера является универсальным средством для поддержания душевного комфорта человека, а сомнение лишает его этого комфорта и тогда он или должен укрепиться в вере, или найти поддержку в уме. Так в борьбе между верой и сомнением началось духовное развитие человека, в котором согласно этим двум феноменам человеческой души следует рассматривать две составляющие – моральную и интеллектуальную. Первым, кто задал вопрос о взаимоотношениях этих двух категорий, был, очевидно, Жан Жак Руссо в своем произведении «Содействовало ли возрождение наук и искусств очищению морали»?». Считая науки и добродетель несовместимыми, он выразил свое мнение в такой художественной форме:
О добродетель, возвышенная наука простых душ! Нужно ли, право, столько усилий и приспособлений, чтобы тебя познать? Разве не запечатлены во всех сердцах твои принципы? и разве, чтобы узнать твои законы, не достаточно ли уйти в самого себя и прислушаться к голосу своей совести, когда страсти безмолвствуют? Вот истинная философия, научимся же ею довольствоваться; и, не завидуя славе тех знаменитых людей, которые достигают бессмертия в республике ученых, попытаемся провести между ними и нами то почетное различие, которое замечали когда-то между двумя великими Народами: один из них умел хорошо говорить, а другой — хорошо поступать (Руссо Жан Жак. 1749)
Говоря о двух народах, Руссо имел в виду Афины и Спарту. Ясно, что Афины олицетворяли науку, а Спарта – мораль, но Рассел уточнил это разделение, когда писал о двух направлениях развития философии, из которых одно исповедовалось сторонниками дисциплины, а второе – сторонниками либерализма. Первые отстаивали укрепление социальных связей, а вторые стремились к их ослаблению. Принципиальный конфликт между ними был неизбежен и неразрешенный стал долговременным:
Этот конфликт существовал в Греции еще до возникновения того, что мы признаем философией, и он вполне отчетливо выражен у представителей ранней греческой мысли. Изменившись, он сохраняется вплоть до настоящего времени и, несомненно, сохранится в течение многих грядущих веков (Рассел Бертран. 2001, 13).
С этим отличием Рассел связывал другие. Очевидно, что определенную мораль легче поддерживать в дисциплинированном обществе, в то время как либерализм допускает демократию в нравственных нормах. Поиск компромисса между этими направлениями будет определять дальнейшее развитие философии.
В наше время не принято писать о сложных материях в таком же высоком стиле, присущем Руссо, предпочтение отдается сухому наукообразному преподаванию, мало затрагивающему сердца современных ученых. Взаимоотношения науки и морали часто оказываются на более низком уровне, чем во времена Ньютона и Лейбница. Научная деятельность в какой-то степени подобна спорту – в обоих случаях действует фактор агональности. Однако спортсмены при соревновании пытаются демонстрировать принцип «fair play», который в науке выражен неявно и зависит от уровня морали оппонентов. Одно это уже говорит о том, что Руссо был прав.
Интеллектуальное развитие может разрушать веру, а с ней и существующую мораль, хотя может давать и новый толчок к ее развитию. Безусловно, Кант был прав, когда утверждал, что нравственные прежставления априорно присущи разуму и порождены им, но вводя понятие категорического императива, он исключал возможность существования цели морали за ее пределами. Наверное, сугубо метафизически можно рассматривать мораль и в таком плане, поскольку человек может придерживаться определенных нравственных норм как закона без осознания их пользы для самого себя. Однако само изменение моральных норм свидетельствует об их направленности в пользу человека, которая может быть и утилитарной. Тем более цель морали отчетливо проявляется, когда речь идет об интересах общества.
С образованием первых социальных структур усложнение общественных отношений вызвало у людей потребность в определенном инструменте для их регулирования. Таким инструментом стала первоначальная мораль, объединявшая и нравственные, и правовые нормы поведения в коллективе. Нормы первоначальной морали формировались из практических потребностей коллектива для обеспечения безопасности, здоровья и роста численности его членов в мире, полном жестокой борьбы за выживание. С освоением членораздельного языка первые моральные нормы, эффективность которых была проверена на практике, вместе с полезным опытом закреплялись в массовом сознании в форме преданий, которые передавались от поколения к поколению. Эти предания имели как практическую, так и эстетическую нагрузку. Это было начало организованного умственного творчества человека, из которого позже развились такие формы общественного сознания такик, как мораль и право, наука и искусство и, наконец, религия. Имея общие корни, эти категории в процессе своего развития оставались между собой настолько тесно связанными, что даже в наше время нелегко очертить границу между правом и моралью, наукой и религией, при том что мораль влияет на право, а религия на мораль и все это отражается в искусстве. Правда, наука в силу специфических особенностей и законов своего развития заняла в общественном сознании более независимое положение настолько, насколько она основывается на рациональных знаниях, а не догматах или авторитетах, как это имеет место в праве, морали и религии. Однако связь науки с религией обеспечивает философия как наука наук, которая пытается увязать весь объем знаний человечества в одно целое и при этом в некоторых вопросах пересекается с богословием.
В процессе познания мира, воображение человека о нем постепенно менялось. Первое воображение человека о мире Шпенглер изображает так:
В действительности темная, наделенная первобытной душой окружающая среда древнейшего человечества, о чем еще сейчас свидетельствуют его религиозные обычаи и мифы, является тем миром полного беспредела, враждебных демонов и капризных сил, насквозь живое, непостижимое, непредсказуемое целое, колеблющееся в загадочном способе (Spengler Oswald 1920, 141).
С примерами мифов, представляющих такое представление о мире, можно познакомиться хотя бы в сборнике Оли Гнатюк "Ведьмы, черти и святые Гуцульщины". Чтобы представить себе, насколько архаическое мироощущение может сосуществовать в современном рациональном мире, свидетельствует факт, приведенный автором в этой книге. В одном из гуцульских сел председатель колхоза и секретарь партийной ячейки на крестьянском собрании обвинили одну женщину в том, что она отобрала молоко у колхозных коров (Hnatiuk Ola. 1997, 246). Соответственно, гуцульские мифы, сохранившиеся с древнейших времен, могут свидетельствовать о более древнем мироощущении людей.
В силу своей практической значимости рациональные знания человека, приобретенные эмпирическим путем, первыми отделились от общего объема знаний, занимавших человечество в форме преданий. Выявлены эффективные методы добывания огня, охоты, рыбалки, земледелия, хранения продуктов питания, приемы изготовления оружия и орудий труда, закономерности в естественных явлениях, знания о пищевых и лекарственных свойствах растений и т. п. не только меняли воображение человека об окружающей среде, но и закладывали основы будущих наук, которые развивались. Открыв для себя то, что определенные явления между собой связаны и что знание этих связей может оказаться полезным, человек стал целенаправленно искать причины как положительных, так и негативных явлений. При этом она прибегала к предположениям, которые проверялись практикой.
Те предположения, которые опровергались практикой, безоговорочно отвергались, а в памяти закреплялись те из них, которые сбывались. Однако некоторые предположения человека вообще не могли быть опровергнуты или подтверждены практикой. В первую очередь это касается предположений о причинах природных явлений, таких как, например, гроза или снегопад. Поскольку дождь и снег падают сверху, оттуда, где ходят солнце и луна и светят звезды, логично было предположить, что там, наверху, существует некое "небо", а на небе кто-то живет и посылает на землю дождь или снег. Усвоив методику предположений, люди незаметно для себя перешли к представлениям, которые успокаивали их стремление к пониманию природных и астрономических явлений. На основе этих представлений развивались первобытные верования, хотя в последнее время в прессе мелькнули сообщения о предположениях ученых, будто вера в бога заложена в людях генетически. Если это предположение справедливо, то следует считать, что такая особенность психики человека лишь дает толчок для развития первобытных верований.
В свое время Бокль сделал вывод о первичности умственного развития в своем широком понимании и подтверждал свое мнение анализом изменений, которые произошли в массовом сознании в отношении "двух величайших зол, известных человечеству" – религиозных преследований и войн. Совершенно верно утверждая, что в истории нет примера того, чтобы невежда, имея благие намерения и полную власть для их осуществления, не нанес гораздо больше вреда, чем пользы, Бокль ошибается в выводе, что моральные чувства совершенно неспособны даже уменьшить преследование за веру, а главным врагом нетерпимости является не человіечность, а знание. В его рассуждениях кроется чисто логическая ошибка. Если даже религиозные преследования велись исключительно людьми безупречной морали, то отсюда совсем не следует, что все высокоморальніе люди их одобряли (Бокль Т. 2, 1863, 136). Далее он утверждает, что умственное развитие в Европе привело к ослаблению воинственности, характерной для большинства народов с давних времен. В качестве иллюстрации он приводил три выдающихся события – изобретение пороха, открытие политэкономистов и появление парового транспорта. Огнестрельное оружие сделало войну дорогостоящей и профессиональной, а свободная торговля и новые пути сообщения способствовали сближению между народами. Все это привело, как утверждал Бокль, к тому, что войны в Европе стали редким явлением. Но все эти его выводы разбиваются вдребезги только при упоминаниях о двух ужасных войнах, которые прокатились по Европе уже после смерти Бокля
Духовное развитие может быть противопоставлено физическому так, как мы противопоставляем душу и тело человека. Но развитие души и тела должно быть взаимосвязанным процессом. Еще больше должны быть связаны моральное и интеллектуальное развитие. Но на практике это бывает не всегда. Высокоморальный человек может быть невеждой, и наоборот, порочный – высокоинтеллектуальным, и это есть следствие внутренней борьбы сомнения и веры. Однако о развитии общества можно говорить лишь тогда, когда обе составляющие в этом процессе протекают гармонично, не отставая друг от друга потому, что должно было иметь желание соблюдать моральные нормы, но нужно быть убежденным также в их правоте и знать, как их можно выполнить. Нравственное развитие человека определяют его естественные стремления к добру и справедливости. Вера в абсолютное добро уравновешивала право сильного, царившее на протяжении всей истории человечества. Но нужно разделять злые и благие (в собственном смысле) намерения сильного. Существует мнение, и его отстаивал еще Сократ, что ни один человек не совершает зло сознательно. Тогда, чтобы предотвратить зло, нужны лишь рациональные знания. Но если в науке существует объективная истина, то в этике ее нет, то есть нужно согласиться с тем, что мораль всегда субъективна, и развитие морали отличается от развития науки. К этому следует добавить, что с научной точки зрения исключать возможность злых намерений также нельзя. Так или иначе, потребность в определении добра и зла всегда стояла и будет стоять перед человеком.
Мораль перед наукой имеет преимущество, что в отличие от науки ее законы устанавливает сам человек, поэтому право выбора может спасти человека в критической ситуации. Однако и в науке, и в морали новые идеи выдвигают новаторы, а их поддерживают единицы, а не большинство. Поэтому демократические принципы, по крайней мере, в чистом виде, в оценке как моральных норм, так и научных идей действовать не должны. Мораль выглядит наиболее гибкой и изменчивой формой общественного сознания, потому что люди не всегда соблюдают моральные нормы, которые в принципе не должны претерпевать изменения. Определение таких норм и их соблюдение должно быть весьма существенным делом. Об одной из таких норм писал Бертран Рассел так:
При изучении того или иного философа правильной позицией будет не почет или пренебрежение, а сначала что-то вроде доброжелательность авансом, пока станет возможно оценить чувство, которое вызывает вера в его теории, и только тогда можно разбудить в себе критическое отношение, которое должно походить на настроение человека, который только что изменил свое первоначальное мнение (Рассел Бертран 1995, 46).
Возможно, такое поведение не является чисто моральной нормой, но присуще некоторым людям в силу их характера и именно благодаря им новые идеи могут найти всеобщее признание, способствующие развитию науки. И наоборот, отсутствие авансированной доброжелательности тормозит ее развитие, особенно в тех сферах, где новая идея не может быть проверена практикой. Осознание важности такого подхода к новым идеям до сих пор не явилось моральным императивом в научных кругах, но усвоение его как нормы поведения не может не быть полезным для развития науки. Этот конкретный пример не только подтверждает связь между наукой и нравственностью, но и иллюстрирует одно из возможных направлений развития морали.
Значение морали в обществе в целом недооценивается. Когда я в комментариях к статьям по злободневным вопросам пишу, что все наши проблемы решаются в сфере морали, другие читатели меня высмеивают. Широкая общественность все надежды возлагает на строгие законы, без понимания того, что в обществе, в котором есть люди готовые брать и давать деньги за право нарушения закона, ни один закон действовать не будет. Однако в научной среде отношение к морали изменяется:
Только в последнее время экономисты снова осознали как значимость понятий «мораль» и «доверие», без которых невозможно оценить эффективность социального института, уровень судебной системы, предпринимательской этики, коррупции и т.д., так и важность изучения их влияния на экономику и ускорение экономического роста (Седлачек Томаш. 2016, 117).
Писать по теме разума, веры и морали можно много, и на основании написанного можно сделать важный вывод. Человек не сомневается в своих знаниях, когда в них свято верит. Преодолеть веру силой логики и фактов бывает просто невозможно, разве это мог бы сделать признанный авторитет, но это тоже благодаря вере в него. Вера же в свои знания у человека сильнее тогда, когда она пришла к нему своими силами, силой собственного разума. Когда человек психологически не готов воспринимать новую для него истину, убеждать его нет смысла, но он же воспримет новую идею или теорию, если дойдет до истины своим путем. Нет сомнения, что процесс познания постепенен и получать принципиально новые знания человек должен на базе уже усвоенных и верой, и разумом. Очевидно, принцип поэтапного познания мира является общим и может дать ответ на так называемый «парадокс Ферми». Как известно, этот итальянский физик задал вопрос, почему более развиты космические цивилизации, которые по законам физики и теории вероятности должны существовать, до сих пор не связались с землянами. Они придерживаются этого принципа, зная, что усвоение определенных достижений землянами невозможно без прохождения определенного этапа развития, который невозможно перепрыгнуть или миновать.
Таким образом, истину доказывать не следует, достаточно только ее опубликовать для широкой массы. Преуспеет тот, кто ее воспримет, а кто не воспримет, станет жертвой собственного обскурантизма. Это в какой-то степени соответствует притче Иисуса Христа о свадебном пире, которая заканчивается словами «Многих званных, да мало избранных».
Наука и религия
В разговоре о вере следует выделить тему религиозных верований. При признании существования сверхъестественного абсолюта, с которым человек имеет коммуникацию, следует исходить из того, что Господь не может оставлять без внимания религиозные верования человека. Каждая религия есть творение человеческого духа, возникающее после озарения отдельной личности, когда она по-своему понимает Бога, но Господь не может полностью доверить идейный смысл религий человеку. Религия влияет на его деятельность, и она может идти против замысла Божьего. История дает нам примеры религиозной практики, которая не способствует развитию обществ и иногда имеет губительные последствия. Мир не был задуман человеком, поэтому он не может строить его по собственному усмотрению, а должен быть помощником Бога. Хотя Господь, безусловно, считается с мнением человека. Для этого и есть молитва.
Господь шаг за шагом подсказывает людям способ общения с Ним по мере развития их мировосприятия и готовности формировать более совершенное миропонимание. Но эти подсказки слышат не все, а слышащие могут понимать их по-своему. Это объясняет существование таких религий, которые с точки зрения христианина жестоки. Такими религиями были, например, религии у карфагенян и ацтеков. И их несчастная историческая судьба сложилась так не потому, что это была воля Божья, а потому, что их руководители не понимали голос Божий, а действовали исключительно исходя из человеческих интересов. Хотя, с другой стороны, некоторые народы исповедуют такие религии, в которых вообще категория Всевышнего Творца отсутствует (буддизм, конфуцианство), или богов много (синтоизм) но, тем не менее, эти народы не только успешно развиваются, но и отличаются большой численностью, что может даже быть показателем большого успеха. Хотя именно вопрос исторического успеха народов сложен, тем более если верить в христианские догмы. Единственное, что кажется неоспоримым, что более рациональным является понимание идей Бога, а не Его суть.
Разнообразие религий отражает разные пути познания Бога и их взаимовлияние ведет к развитию их новых форм, все более соответствующих мировоззрению людей на новом этапе развития. По мнению президента Гарвардского университета Чарльза Эллиота, высказанного еще более ста лет назад, каждая религия является постоянно меняющимся явлением (Степанова Е.В. 2012, 86). Однако новое понимание идей Бога требует проявлений воли и умения донести их до масс. Тем не менее, должно было понимать идеи Бога, нужно еще иметь волю и умение донести Его идеи до массы. Возможно, на это нужно иметь Божий дар, но и сами люди должны быть готовы к восприятию новых идей. В качестве примера можно привести проповедническую деятельность апостолов Петра и Павла в Риме. Римляне не были готовы сразу воспринять новую религию в готовом виде, пока не ознакомились с другими восточными культами, распространенными в Римской империи, которые дали им представление о боге-спасителе, который сам страдает ради людей (Бедуел Гі. 2000, 52.). В то же время в начале становления христианства тогдашние мыслители пытались интерпретировать философские достижения античного мира при разработке догматики новой церкви. Эти факты нам показывают, что эволюция религии идет с использованием отдельных предыдущих положений. И позже христианские миссионеры пытались согласовать языческие обычаи с христианскими таинствами. Именно поэтому Господь терпит разнообразие религий согласно Его универсальному принципу полиморфизма, который человечество должно усваивать на примере природы и использовать на принципе плюрализма в организации общественной жизни как основу его оптимального развития. В конце-концов, многообразие религий обусловлено разницами в этнопсихологии разных народов. Это хорошо показал Гайнрих Гайне на примере соответствия французского характера католицизму и лютеранству немецкого (Heine Heinrich. 1966). Но и многообразие народов существует по Божьей воле, по которой существуют созданные Им разные расы и их отличия.
Таким образом, мы приходим к выводу, что религии при всем разнообразии развиваются и дальше должны развиваться в определенном направлении. От первобытных верований (анимизм, тотемизм, фетишизм и т.п.) через этнонациональные религии с характерным для них политеизмом религиозное мировоззрение приходит к монотеизму и новым религиозным формам. Их разнообразие указывает на то, что пути познания Бога и Его идей могут быть разными, но по мере приближения к пониманию Бога экуменические тенденции должны усиливаться. При этом в процессе духовного развития человека религии, пользующиеся устаревшими догмами, теряют авторитет у людей, поэтому они должны реформироваться по мере познания Бога. Но так бывает не всегда, потому что каждая религия влияет на духовную жизнь человека через особую практику коммуникации с Богом, установленную специальными институциями, условием существования которых является сохранение влияния на консервативные широкие массы, в то время как новое понимание Бога открывается единицам, которых большинство может не воспринимать. Александр Кирилюк последовательно отстаивает мнение о том, что католицизм в Европе был настоящим двигателем развития науки (Кирилюк А. 2025, Кирилюк А.С. 2025). По его мнению, католическая церковь всегда поощряла научные исследования как путь к познанию мудрости Божьей. При этом он отмечает:
На Западе считается, что мнение о враждебности Церкви науке возникло совсем недавно, в конце XIX в., в работах Джона Уильяма Дрейпера (Draper) и Эндрю Диксона Уайта (White). Насколько они отвечают научным критериям, определил теолог Дэвид Бентли Харт (Hart), указавший на полное отсутствие у них доказательной базы. (. 2025, 39.)
Однако эта мысль требует уточнения. Достижениями науки интересовались и поощряли научные исследования только иерархи Церкви. Среднее и тем более нижнее звено духовенства не было и не могло быть инициатором введения в религиозную практику научных идей в силу принципа самой церковной организации. Кроме того, во главе церквей вообще могут оказаться люди, исповедующие устаревшие догмы и делающие духовную карьеру теми же методами, которыми пользуются светские деятели, в собственных интересах и интересах церкви как общественного института. Имея собственные интересы, клирики не всегда могут прислушиваться и услышать Голос Божий обращенный к ним. Тогда церковь начинает развиваться в собственной традиции вопреки воле Божией, но отдельные люди могут это чувствовать и, прислушиваясь к Голосу Божию, получить откровение Божие.
Принимая черты обычного общественного института, церковь не может предотвратить появление среди духовенства людей, не имеющих призвания к пастырской деятельности, а руководствующихся лишь возможностью попасть в привилегированное состояние. Людей, которые испытывают потребность служить Богу так же мало, как и людей, которые пытаются найти истину, реализуя свой творческий потенциал в науке или в искусстве. Не имея в себе призвания Божия, такие священники сами нарушают религиозные догмы, чем вызывают недоверие не только к самой церкви, но и к религии в целом. Так было в 18 в., в эпоху Просвещения, хотя появление этого движения связано также и с другими причинами. Некоторые просветители, такие как Вольтер, Гольбах, Дидро и другие отрицали существование Бога вообще, но для объяснения мироздания должны были опираться на собственную философию, сложившуюся в большой степени на идеях конфуцианства, фундаментальным понятием которого является «жень» – гуманность. Этот пример показывает, что человек не может обойтись без какой бы то ни было религии и насколько важно их разнообразие для развития мысли. И из всего разнообразия выбираются верования гуманистического толка.
Если бы христианство удовлетворяло духовные потребности широких масс людей Ближнего Востока, то ислам не мог бы развиться в мировую религию. Теологи могут найти объяснение этому факту, но без поддержки Господа этого не могло произойти. Очевидно, сложные христианские догмы не соответствовали ментальным способностям человека того времени и нуждались в своем восприятии больше веры, чем ума и воображения. Ислам в своей простоте воспринимался легче и давал возможность направить творческий потенциал человека на культуру и науку, чем могут быть объяснены успехи исламского мира в этих областях на протяжении нескольких веков.
Однако в исламском мире светская и духовная власть были тесно объединены, халифы олицетворяли в своем лице одновременно и светскую, и духовную власти, и такое состояние налагало определенные ограничения на возможность реализации творческого потенциала мусульман. Между тем, в христианстве для развития ментальности вызревали иные условия и они оказались более плодотворными. В Европе шла борьба между папством и многочисленными светскими правителями и эта борьба шла с переменным успехом. Это снимало контроль над теологической мыслью и даже стимулировало ее для разностороннего толкования сложной христианской догматики как в интересах противоборствующих сторон, так и в интересах самой теологии. Дело облегчалось также тем, что основы для такой работы уже заложили Отцы Церкви еще и 4-5 ст. Амвросий Медиоланский, Ангустин Блаженный, Иероним Стридонский. В таких условиях в Западной Европе начинают работать Пьер Абеляр (1079 – 1142), Фома Аквинский (1225 – 1274) и другие.
Очевидно, христианство допускало большую свободу воли, чем ислам. Когда пришло то время, что Церковь в Европе перестала удовлетворять духовные потребности людей, возникла возможность появления реформаторского движения, которое прикоснулось к самой Церкви. Поскольку религия Господу не безразлична, успех реформаторов не мог бы состояться без Его поддержки. Но и веруюшие должны быть готовы воспринимать новые идеи. История показывает, что новые идеи в науке и искусстве воспринимаются в массах не всегда. Можно думать, что некоторые идеи вызревали в головах отдельных людей, но не были восприняты, поэтому мы можем не знать о них. Они могли не восприниматься в массах, потому что были ложны. Тем не менее, как показывает исторический опыт, определенные ложные идеи, то есть противоречащие воле Господней, воспринимаются. Примеры нацизма в Германии и коммунизма в России, которые привели к жертве миллионов человеческих жизней, горю страданий, говорят, что Господь не может противодействовать ложным идеям, воспринимаемым в массах. То есть вина не только Гитлера или Сталина в пережитых человечеством несчастьях, но и самих людей, потому что люди выбирают вождями тех, кто больше всего соответствует их массовому сознанию. Поэтому могут возникнуть некоторые вопросы. Связана ли воля человека с волей Бога? А если да, то каким образом? Если согласиться с формулировкой Гегеля, что «воля человека — это не что иное, как мысль внешне выражающегося в действии человека» (Коллингвуд Робин Дж. 1996, 177), то нужно сначала разобраться с природой человеческих мыслей. Безусловно, часть из них может быть навеяна Богом, и реализация именно таких мыслей будет волей Божией и само их наличие свидетельствует, что Господь хочет иметь в человеке своего помощника. Многие мнения у человека могут быть вызваны естественными потребностями. Другие же могут возникать для развития результатов обучения, усвоенного предыдущего опыта, как своего, так и других людей, или подражания господствующим традициям и обычаям. Именно осуществление таких мыслей, среди которых могут быть ошибочны, и будет человеческой волей, которая проявляется тогда, когда человек не слышит голос Бога, проявляющегося в его совести. Господь может внушать человеку мысли, направленные на его дальнейшее развитие и совершенствование, из чего следует, если в мыслях нет новизны, то у них не будет и воли Божьей. Однако наличие новизны вовсе не означает, что мысли навеяны Богом.
В основе массового сознания человека лежит коллективная вера в возможность улучшить условия своей жизни быстро и просто. Люди могут поверить своим фантазиям и вымышленным объяснениям действительности и здесь не обходится без взаимных гипнотических воздействий, особенно тогда, когда ясные и выразительные идеи бросаются в толпу самоуверенными людьми. В большинстве своем люди не задумываются над собственной психологией и не понимают, что вера в какую-то идею не означает, что они верят и ее истинность.
Убедить в ошибочности воспринятых идей может авторитетный институт, проповедующий моральные принципы и следящий за их соблюдением. Когда церковь теряет свой авторитет из-за устаревшей религиозной догмы или когда ее лишает авторитета светская власть, тогда она не может противостоять распространению ложных идей. Тем более церковь теряет свой авторитет, когда служители культа сами нарушают проповедуемые заповеди. Когда церковь не оказывает влияния на массы, возникает возможность появления таких лиц как Сталин и Гитлер, а когда церковь превращается в служанку светской власти, появляются лица типа Путина.
Для сохранения стабильности в государстве светская власть должна поддерживать авторитет церкви, а сама церковь должна время от времени реформироваться. Отсюда следует, что государство и церковь не могут быть отделены, они должны между собой активно сотрудничать. Более того, идеальной формой правления должно стать Regimentum mixtum (смешанное правление), которое может преодолеть конфликт между сторонниками дисциплины и либерализма.
